Уездный город N

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Уездный город N » Прошлое » "С вещами на выход"


"С вещами на выход"

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Место действия: уездный город N, квартира пана Эрлиха и комендатура.
Время действия: за три дня до начала событий и далее.
Участники: Иоганн Эрлих, Майя Платз, господа-товарищи красные в ассортименте (NPC).

+1

2

Линия гражданских фронтов подступала все ближе к городу N. Войска с алыми звездами, кое-как нашитыми на хаки, без особенного труда выбили из предместий белых и, решив не догонять отступающую армию противника, по-быстрому перевешали всех, кому на бегство не хватило времени. Пули тратить не стали. Пуль было мало.
В город они вошли победителями: горожане молча смотрели кто с тротуаров, кто из окон домов, городской совет молча указал на здание, которое в прошлый раз их товарищи облюбовали в качестве комендатуры. Вот и вся сдача города. Местным было не до гражданской войны, местные пытались сделать так, чтобы жизнь их не походила на выживание. Так всем было удобнее.

Или не всем. Цидулька, обнаруженная под дверью комендатуры, в которой одновременно работали, орали, жрали и спали вповалку, содержание имела однозначное: товарищ Иоганн Эрлих - никакой и не товарищ вовсе, а опасный контрреволюционный элемент, имперец и гнать таких надо взашей из нашего прекрасного рабоче-крестьянского общества. Крестьян, конечно, в городе как-то не наблюдалось, да и прям уж совсем рабочих был явный недобор, но доносами нонеча брезговать никто не рисковал.
Буржуазный городок. В таких всегда приходится ждать удара в спину.

Они воздвиглись в дверном проеме квартиры Иоганна заполночь, не утрудившись позвонить или постучать - просто вынесли, нещадно матерясь, дверь. Спит ли хозяин жилья или притаился где, контра недобитая, никто не знал, а потом стволов из рук не выпускали, а один сопляк и вовсе держал палец на спусковом крючке, за что был поучен ладонью по затылку.
- Иоганн Эрлих! - голос у командира был звучный, хоть с трибун вещай. - Именем коммунистической власти вы арестованы по подозрению в контрреволюционной деятельности и сотрудничестве с вооруженными силами Империи. Пройдемте-ка, гражданин.

В комендатуре спешно при помощи говна и палок переделывали подвальную комнату в камеру. Как кого сарестуешь - они ж все артачатся.[nick]Красноармеец[/nick][status]Будущее за нами![/status][icon]http://s0.uploads.ru/NZzvA.jpg[/icon]

+4

3

Ганс был всецело погружен в свои книги. Несмотря на поздний час, отходить ко сну он пока не собирался. К тому же, завтра был выходной, так что можно было позволить себе засидеться допоздна.
В сторону окна он старался лишний раз не смотреть. Пусть оно было плотно завешено шторой да и на улице давно стемнело, так что флаг над ратушей никак нельзя было разглядеть, но Иоганн-то знал, какой именно флаг там висит, и лишний раз вспоминать об этом не хотелось. Было время, когда он с искренней тревогой следил за очередными перестановками, терзался и мучился тяжелыми думами, но на какой-то по счету раз поймал себя на том, что бесконечное перетягивание знамен не вызывает уже ничего, кроме усталого "что, опять?". Есть предел, после которого притупляются даже самые яркие переживания и становится уже все равно.
Ладно, почти все равно. За эти два года Ганс так и не смог свыкнуться с мыслью о новой власти. Даже не просто власти - о совершенно новом режиме, новом порядке, в котором он, как ни старался, не видел ничего хорошего. Красные не уставали называть себя "строителями" нового мира, но пока единственное, что у них хорошо получалось, - это ломать. Ломать старые уклады, перекраивать историю, топтать своими грязными сапогами то, что люди чтили веками. И эти "товарищи" с их назойливой символикой, которую они носили неуклюже, но с неизменным пафосом, с их косноязычной речью, пересыпанной неинтеллигентными словечками, от которых Ганса всякий раз коробило - эти люди встанут у власти? Вот уж они понастроят, действительно.
Но деваться от неприглядной действительности было некуда. Не в партизаны же было подаваться, в самом деле. Не для Эрлиха были подобные игры, даже если в чем-то он их и поддерживал. Но и у партизан все было далеко не так гладко. Бандитов везде хватало. А хотелось, как и всем - просто жить, и жить нормальной жизнью. А потому приходилось принимать новые правила, нравилось Иоганну это или нет, и вымученно улыбаться красноармейцам на улице, а то ведь не дай Бог заподозрят в недостаточном энтузиазме по отношению к грядущему коммунистическому счастью.
Хорошо еще, что хотя бы дома можно было расслабить закаменевшие мышцы лица да вздохнуть спокойно, хотя даже свой дом по нынешним временам можно было назвать безопасным убежищем лишь с большой натяжкой.
Да и можно ли было вообще его так называть - тот еще вопрос.
Грохот выбитой с ноги двери резко выдернул Иоганна из размышлений. Вздрогнув всем телом, он подскочил с места и кинулся в прихожую - но так и застыл на пороге, столкнувшись взглядом с недружелюбно чернеющими дулами ружей, недвусмысленно нацеленных на него.
Взгляд метнулся выше, быстро скользнул по лицам людей. Все как на подбор суровые, какие-то застывшие, с отпечатком абсолютной веры в только что сказанное. От этого становилось еще сильнее не по себе. Просто удивительно, как складно начинали говорить эти люди, едва речь заходила о "классовых врагах". Где только им в головы понавбивали подобных слов?
Глядя на эти лица, Эрлих чувствовал, что стремительно куда-то проваливается. Происходящее больше походило на дурной сон, но - увы! - он не спал. Конечно, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что подобных сценариев рано или поздно следовало ожидать, но чтобы это произошло с ним, в его собственном доме... Бред. Или не бред? До сих пор ничего подобного в их городке не случалось, и становиться первопроходцем Гансу совсем не хотелось. Только вот его мнение тут, похоже, никого не интересовало.
- Позвольте... - сохранять самообладание перед дулами ружей было чертовски непросто. Для того, чтобы оказать на товарища Эрлиха психологическое давление, хватило бы и одного ружья, а уж когда их несколько... - Господа, вы в своем уме? - самообладание пошло мелкими трещинами, точно стекло от ударившего в него камня. - Какая еще контрреволюционная деятельность? Откуда вы это взяли?

+4

4

- Господа были - да сплыли. - охотно проинформировал красноармеец и лицо у него сделалось усталым. - От талдычишь им одно и то же, талдычишь... А еще профессор. Значит так, господин профессор. Какая контрреволюционная деятельность - это вы нам расскажете.

Впрочем, усталым лицо было не только у командира, но и, пожалуй, у всей "команды". Видимо, не самой легкой стезей была борьба за это самое их правое дело: непохоже было, что эти люди досыта если и хорошо спали. Скорее всего спали они редко и урывками, ели что придется и, в общем-то, неплохо обычно знали, что жизнь человека в строю может быть на диво короткой.
Но дело - да, дело правое. По крайней мере, пока так говорит великий революционный вождь великого революционного племени. А по лицам самых молодых в отряде, которые были бы даже младше старшеклассников, канувших в небытие семь лет назад, случись тем оказаться здесь, читалось легко еще и искреннее недоумение: как, ну вот как же так можно, не поддержать всей душой идею равенства с чем-то там еще? Как можно любить Империю, с ее косностью, нежеланием шевелиться, предубежденностью ко всем и звонкой монетой, как единственным мерилом для всего?
Кажется, у них и впрямь были идеалы.

- Ну так что? - поинтересовался главный. - По-хорошему пойдете или не по-хорошему потащим? Ежели ошибка была, так мы вас и выпустим, как расспросим... - и он зевнул.

- Так мож прямо здесь? - негромко спросил у товарища один из бойцо. - Расспросим, в смысле.
- Да ну нахрен, - буркнул тот. - Командиру видней. Да и навдруг орать начнет? Людей почем зря перебудит...[nick]Красноармеец[/nick][status]Будущее за нами![/status][icon]http://s0.uploads.ru/NZzvA.jpg[/icon]

+3

5

Снисходительно-пренебрежительный тон командира заставил Иоганна едва заметно поморщиться. Еще не хватало, чтобы подобный контингент поучал его как нерадивого школяра. Однако следовало признать: с номинациями у пана Эрлиха с самого начала не заладилось. Ну не шли эти проклятые "товарищи" на язык, и все тут. Звучало подобное обращение фальшиво и нелепо. Что, в конце концов, вкладывалось в это слово? Общность целей, единство взглядов и определенная степень доверия к человеку, которого так называешь. Ганс не стал бы всех подряд равнять по этим критериям. Он понимал посыл, но не мог относиться к нему без скепсиса. И уж точно не стал бы так называть людей, вламывающихся в его дом посреди ночи.
Однако новые правила есть новые правила. Хочешь, не хочешь, а следовало привыкать им следовать.
Если, конечно, было еще не поздно.
Напряженно наблюдая за бойцами и стараясь предугадать их следующие действия, Иоганн терзался вопросом, почему пришли именно к нему. Чем он мог привлечь к себе такое активное внимание? Да, красных он, мягко говоря, недолюбливал и даже не особенно скрывал это, однако вел себя не вызывающе, где не надо языком не трепал и никакой контрреволюционной деятельностью, разумеется, не занимался! Тогда что это? Формальная проверка на вшивость? Или новой власти просто требовалось непременно заарестовать кого-нибудь для профилактики, чтобы другим неповадно было? Вряд ли он теперь узнает. Командир отряда ясно дал понять, что вопросы здесь задает не господин профессор.
И это означало: дела были плохи. Рассчитывать на то, что в комендатуре признают свою ошибку, извинятся и отпустят несправедливо обиженного с миром, мог лишь законченный оптимист. Ганс оптимистом не был. Власть не ошибается, будь она новой или старой. И когда речь идет об идеологии, любое слово или действие можно вывернуть практически как угодно. Поэтому если нужен будет виноватый, найти его труда не составит. Но вот что делать, когда в положении виноватого оказываешься ты сам, Иоганн не знал. Можно сколько угодно твердить о том, что произошла ошибка, но если красноармейцы обыщут дом - а они обыщут, как же иначе? - то что-нибудь обязательно да найдут. К этому следовало быть готовым. Взять те же книги. Книг у Иоганна было много. При этом он грешил неаккуратным хранением "опасной" литературы и собственных бумаг (читай: они были просто разбросаны по всему дому, поскольку ему постоянно требовалось то или иное), в которых тоже, конечно, были далеко не оды во славу коммунизма. Иногда его посещала светлая мысль о том, что неплохо было бы до поры до времени все это куда-нибудь припрятать, но потом об этом как-то забывалось, а теперь...
А что теперь? С книгами или без книг, но перспективы впереди маячили незавидные.
Иоганну стоило больших усилий не смотреть на оружие в руках солдат, поэтому он старался переключить свое внимание на лица. Среди лиц было на удивление много молодых. Впрочем, почему "на удивление"? Как раз молодежь с большим энтузиазмом приветствует перемены, и идеи всеобщего равенства и братства наверняка находили горячий отклик в их сердцах. Молодежь вообще весьма податливый материал. Особенно в умелых руках. При нужном подходе из нее можно вылепить все, что угодно. Верят они пылко, а задумываются о том, что делают, крайне редко. Еще им обычно не хватает выдержки, как их старшим товарищам, отчего ружья в их руках (опять эти ружья!) внушали гораздо большее беспокойство, чем, скажем, в руках командира.
В данный момент, впрочем, на лицах отряда, читалось полнейшее равнодушие. Им было абсолютно все равно, ошибка это или нет. Вернее, не так. Никаких сомнений у них в принципе не возникало, так что в своих глазах они вершили правое дело. А если профессор не желал сознаваться в своих опасных делишках, значит, надо было порасспросить его хорошенько, пока не сознается, только и всего.
Хотя переговаривались бойцы тихо, Иоганн, конечно же, их услышал, и краешек рта у него дернулся. То, какими методами его будут допрашивать, сомнений у него не вызывало. С другой стороны, какой у него был выбор? Если начать упираться, ведь и правда потащат. Будет не только больно, но еще и унизительно. Иоганн был все-таки человеком гордым. И хотелось сохранить достоинство... пока это было возможно.
- Хорошо, пойдемте, - сказал он после непродолжительного молчания. Если он что и мог, так это сохранять внешнее спокойствие и постараться не показать, по крайней мере, как сильно нервничает.

Отредактировано Иоганн Эрлих (25.11.2016 22:15:23)

+6

6

- Вот и хорошо! - повеселел командир и жестом велел своим людям дула-то чутка опустить.
Сговорчивость красные на правах сегодняшних завоевателей очень ценили, поэтому профессору Эрлиху даже разрешили привести себя в порядок.
По улице шли тихо, разве что бряцала по временам раздолбанная амуниция да шаркали просящие каши солдатские сапоги. Война - дело такое, война кого хошь истреплет, будь он солдатиком, только вчера вылезшим из-за парты или вот таким же вот профессором.
Война меняет, стирая всякие полутона, и оставляя человека лицом к лицу с нехитрым раскладом: вот человек в такой же, как у тебя, форме - а вот тот, кого командир назвал врагом. Прочее излишне, от прочего портится настроение, а ежели идешь в бой с плохим настроением, то обязательно заработаешь себе дырку, сквозь которую оно улетучится.
Иногда на войне подходят к собственному пределу.
И чаще всего решают за него шагнуть - так война дает каждому второе рождение и крестит уже не ребенком своей матери, а своим чадом, вскормленным кровью.

...В комендатуре было дымно и то и дело перебивал общий гвалт исступленный мат связиста, который все никак не мог добиться от телефона хоть сколько-нибудь приемлемой связи: аппарат глотал по два слова из трех и плевался беспорядочными буквами.
Старший комиссар поглядел на вошедших красными от бессонницы глазами.
- Кто таков? - голос у него был прокуренный.
- Иоганн Эрлих. - отчитался старший из тех, кто привел профессора. - Профессор, в отставке. Ну, про которого...
- Ясно. - отрезал комиссар, недвусмысленно намекая подчиненному заткнуть рот. - Эк нынче на профессоров-то ходят... Отрядами целыми. В допросную.

Допросную ладили споро, но качественно и по итогам ее можно было помещать в Палату Мер и Весов, как эталон допросной комнаты. Пустые стены каменного мешка, завешенное окно, стол, два стула, лампочка. Простенько  и со вкусом - если, конечно, такое кому-то по вкусу. Но комиссару не то нравилось, не то просто чувствовал он себя здесь как рыба в воде.
- Присаживайтесь, профессор.
Видимо, на сегодня пора холодной усталой вежливости еще не прошла.
Он листал папку с пятизначным почему-то номером и добавочной латинской буквой S долго и обстоятельно.
- Ну что же, товарищ Эрлих, - комиссар наконец отложил от себя бумаги и немигающим взглядом уставился на Иоганна. - жалоба на вас поступила. Обстоятельная такая. И согласно донесению неизвестного доброжелателя, вы истово преданы Императору, храните дома запрещенную литературу, каковую должны были уничтожить еще в прошлый раз, когда здесь были наши войска, публично хулите правое дело Великой Революции и передаете сведения о расположениях и структуре наших войск укрывшимся в лесу белым партизанам. Что имеете сказать на этот счет?[nick]Красноармеец[/nick][status]Будущее за нами![/status][icon]http://s0.uploads.ru/NZzvA.jpg[/icon]

+4

7

Весь путь до комендатуры проделали молча. Прогулку под конвоем вряд ли можно было назвать приятной, однако следовало сказать спасибо уже за то, что никто не подгонял его и не тыкал ружьем в спину. В целом отряд отнесся к задержанному на удивление мирно. Иоганн был даже в какой-то мере благодарен командиру, позволившему ему привести себя в порядок перед тем, как выдвигаться в путь. Однако недобрые предчувствия его все равно не покидали.
В комендатуре царило форменное светопреставление, но Гансу почти сразу сделалось не до того. Оказавшись внутри, он в первый момент едва не задохнулся от насквозь пропитавшего здание табачного дыма. Он всегда остро реагировал на раздражающие запахи, будь то табак, свежая краска или, к примеру, духи, которыми любили злоупотреблять некоторые дамы в Столице. Находиться рядом с таким источником запаха становилось сущим мучением. По этой же причине сам Иоганн никогда не курил и не любил находиться в прокуренном помещении. Иногда он задумывался, не досталась ли ему эта особенность в наследство от того, другого, которого он видел в Снах. Он тут же возражал самому себе, что другого в реальности не существует, а значит, и унаследовать от него ничего нельзя. Просто вот такое чуткое обоняние у него от природы. Но почему-то эта мысль настойчиво возвращалась вновь и вновь.
Так или иначе, назвать комендатуру прокуренной означало бы сильно погрешить против истины. Сигаретный дым здесь можно было резать ножом на куски и продавать на улицах в особо трудные времена. Один такой кусок немедленно застрял у Ганса в носоглотке, и он зашелся надсадным кашлем, с которым справиться сумел далеко не сразу. К тому моменту, как обоняние отправилось в глубокий нокаут и он приспособился хоть как-то дышать, его уже вели в допросную.
Допросная производила угнетающее впечатление. Тот, кто занимался ее обустройством, сделал все для того, чтобы допрашиваемый чувствовал себя не в своей тарелке. Обставлена она была исключительно лаконично, а болтавшаяся под потолком одинокая лампочка давала ровно столько света, чтобы освещать стоявший под ней стол, углы же комнаты утопали в угрюмом полумраке.
Иоганн сел на указанное место и скрестил перед собой руки на столе, на который в тот же момент легла толстая папка. Он покосился на нее, но ничего не сказал и перевел взгляд на комиссара. Значит, донос. Что ж, это многое объясняло. Хотя Иоганн и не ожидал, что кто-то в их городе будет промышлять подобными вещами, но вот же, нашлись "неравнодушные". Следовало признать, он мало кому здесь нравился. Многие теперь считали его чужаком. Отчасти это была его вина. В маленьком городке, где все у всех на виду, замкнутость отдельных горожан сразу вызывает подозрения. Раз избегаешь общества - значит, тебе есть, что скрывать. Такая вот простая логика. Автор доноса мог вполне искренне верить в то, что написал. Но Иоганну от этого было не легче.
- Скажу, что у автора сего... послания очень богатая фантазия, - ответил он, аккуратно подбирая слова. - С тем же успехом я сам мог бы написать нечто подобное про любого из горожан. Однако любые слова должны опираться на какие-то факты, иначе это обычная клевета. Чем, собственно говоря, данная жалоба и является. Хулить кого-либо у меня и в мыслях не было. Сведениями же о расположении ваших войск я и вовсе не располагаю, - он помолчал и продолжил чуть более напряженно: - Но про книги... это правда, - отрицать очевидное было глупо. - Уничтожить их я...
"Не успел", - подсказал внутренний голос. Заработался, забыл, сложное время, сами понимаете.
Возможно, стоило так и сказать. Покаяться и пообещать, что непременно выполнит все указания, как только вернется домой. Неизвестно, возымело бы это нужный эффект, но можно было хотя бы попытаться... Однако Ганса вдруг взяла сильная досада. Это значило - опять унижаться. Было противно еще в первый раз, когда к нему пришли с подобными требованиями. Иоганн тогда согласился избавиться от "вредной литературы", лишь бы от него отстали, но, разумеется, принципиально ни от чего избавляться не стал. И сейчас вдруг понял, что от своих принципов отказываться не собирается. И будь, что будет.
- ...не счел целесообразным, - закончил он. - Это научные труды. Даже если что-то в них противоречит нынешней идеологии, в целом эти книги представляют собой большой вклад в развитие научной мысли. Вы должны понимать, что для образованного человека любое знание бесценно. Уничтожать его - значит делать шаг назад. В науке должны существовать разные точки зрения для формирования полной картины. А вы пытаетесь заставить людей смотреть только на одну сторону медали и не замечать другой. Сжигать же книги... просто грех.

Отредактировано Иоганн Эрлих (28.11.2016 14:15:59)

+5

8

По глазам комиссара легко читалось, сколько раз он слышал все эти оправдания: ничего не знаю, написали из зависти, а я не при чем, белый и пушистый. Коммунистическое общество к интеллигенции искони относилось настороженно, хотя идею его сотворили именно интеллигенты. Но, видимо, больше они ни на что годными не оказались.
- То есть вы сейчас обвиняете коммунистическую власть в том, что мы выдвигаем обвинения, основываясь на голословных утверждениях неизвестных нам людей? - голос у комиссара стал тихим-тихим. - Так, профессор?
Карандаш сделал какие-то пометки на рыжем от времени бумажном листе.
- Как неосмотрительно. А ведь образованный человек. Да будет вам известно, что всякий научный труд может быть в корне своем ошибочен, - он откинулся на спинку стула. - И наша задача - стать санитарами не только общества, но и мысли, чтобы ни единого человека пустая и лживая болтовня не могла больше сбить с толку... как вот эти заигрывания с мнимым дедушкой на облачке. Грех, говорите. - комиссар расхохотался. - О грехах нехай попы говорят, пока всем им рты не перезатыкали. - улыбка превратилась в хищный оскал. Поймите вот что, товарищ Эрлих. За пять минут беседы вы умудрились свое положение из скверного превратить в очень скверное. Быть может, вам следует лучше думать, прежде, чем рот раскрывать, а? Впрочем...

Из соседних помещений все так же доносились мат, трезвон неисправных телефонов и редкий, но крайне искренний гогот непонятно кого неизвестно над чем.
- Если вернуться к самому началу. Вы вот говорили, что могли бы подобное написать о ком угодно... Так может, вы и впрямь хотите о ком-то что-то рассказать? Так вперед, товарищ профессор, когда нам идут навстречу - навстречу идем и мы. А вот когда человек запирается и начинает в хвилософию играть - этого мы не любим.

Руки комиссара тяжело легли поверх папки с делом. Невзирая на весьма грамотную речь красноармейца, руки это были отнюдь не интеллигентные. [nick]Красноармеец[/nick][status]Будущее за нами![/status][icon]http://s0.uploads.ru/NZzvA.jpg[/icon]

+4

9

- Этого я не говорил, - глухо отозвался Иоганн, глядя на комиссара чуть исподлобья. Как он и предполагал, красные были мастерами истолковывать слова собеседника на свой лад. Его загоняли в ловушку, а он шел в нее почти добровольно и ничего с собой поделать не мог.
"Образованный человек" в устах комиссара звучало почти как оскорбление. Гансу, пожалуй, было, что ему возразить, но он промолчал. В одном комиссар был прав - он и впрямь наговорил много лишнего. Сказанного было уже не переиграть, но продолжение полемики лишь усугубило бы его положение, поскольку слова, крутившиеся в голове, собеседнику понравились бы еще меньше. Однако под конец Иоганн смотрел на красноармейца с откровенной неприязнью. Он был человеком умеренных религиозных взглядов, но в Бога верил и в костел пусть нерегулярно, но заглядывал, а потому слова комиссара о священнослужителях неприятно царапнули что-то внутри.
В разговоре возникла пауза, и стало отчетливо слышно, как матерится человек за стеной. Иоганн отстраненно отметил про себя, что у оравшего был весьма богатый лексикон: кажется, за все время тот ни разу не повторился. Он мимоходом удивился, что может думать о таких вещах, в то время как ситуация совсем не располагала к глупостям.
Значит, положение его было "очень скверным". Почему он был совсем не удивлен? О нет, Иоганн не стал бы врать, что это его совсем не беспокоило. Беспокоило, да еще как. Внутри все скрутило в тугой ком, а при мысли о том, чем все это может закончиться, становилось тошно.
Ганс снова покосился на лежавшую на столе папку. Не скрыть, ему бы очень хотелось узнать, что было внутри. Было ли там действительно нечто такое, что касалось непосредственно его? Или она была нужна здесь исключительно для того, чтобы действовать на его и без того натянутые нервы?
Однако следующие слова комиссара временно отвлекли его от папки. Стало быть, вот как всё повернулось? Не желает ли товарищ Эрлих поиграть в доносчика? Какая удобная возможность насолить тому, кто тебе не нравится. Достаточно назвать имя - и этому человеку тоже устроят веселую ночь. За компанию. Чтобы профессору не пришлось скучать в одиночестве. Щедрое предложение, но он был вынужден отказаться.
Иоганн резко убрал руки со стола и выпрямил спину.
- Могу заверить, что играть в эти игры у меня не больше желания, чем у вас. Мне больше нечего вам сказать, госп... товарищ комиссар, - последние два слова он буквально выплюнул.

Отредактировано Иоганн Эрлих (04.12.2016 03:14:19)

+4

10

Улыбка с лица красноармейца исчезла бесследно, будто ее стерли. Он уже не поглядывал устало на стену, из-за которой доносились звуки военного быта, не косился на папку, не глядел задумчиво в дверь - все его внимание, всепоглощающее и почти нечеловеческое, было приковано к сидящему напротив человеку.
Он смотрел на Иоганна, как смотрит математик на многостраничные выкладки по решению теоремы Ферма: тяжело и испытующе.
О чем он в этот момент думал?
Быть может, о том, что от интеллигенции и впрямь одни проблемы, что это ненужный класс, и без умствований планета как-нибудь устоит, а вот без рабочих рук - нет.
Может, наоборот - сожалел в глубине души, что такие теперь времена, что с умным человеком поговорить даже если есть о чем, то все равно некогда и нельзя.
Может, вспоминал свою семью и довоенные времена.
Может, прикидывал, как долго продлится вся эта катавасия и через какое время он сможет наконец подшить в дело товарища Эрлиха последнюю страницу и заняться следующим подозреваемым.
Может, он вообще думал лишь о том, как покончить со всем этим муторным делом, выпить чаю и лечь уже наконец спать.
А может, он и вовсе не думал.
В любом случае, на челе его высоком не отразилось ровным счетом ничего, когда левая ладонь легла на плечо допрашиваемого, а увесистый солдатский кулак небрежно и даже с некоторой ленцой впечатался в скулу Иоганна.
Упасть Эрлиху не дали - для этого еще не наступило время.

Дальнейшие события были унылы и предсказуемы: бешеный ор о том, что "или ты мне, сука, сейчас все с первой по пятую страницу подпишешь, или я тебе глаза выдавлю", вопросы от дверей, не нужна ли помощь ("пшел нах, надо будет - сам позову"), череда избитых оскорблений ("контра недобитая", "буржуй драный", "народный палач"). И так далее, и тому подобное.
Возможно, сейчас от Иоганна даже признаний никаких не хотели - просто отводил человек душу, видя перед собой не другого такого же человека, а бездушный манекен.
Как бы то ни было, в какой-то момент комиссар опомнился, жадно допил из кружки остатки воды и, вытерев о гимнастерку ладони, свистнул подчиненного.
- Давай этого... в камеру. Авось, до завтра одумается.

То, что ночи стояли еще по-летнему теплые, на руку господам-товарищам не играло.[nick]Красноармеец[/nick][status]Будущее за нами![/status][icon]http://s0.uploads.ru/NZzvA.jpg[/icon]

+3

11

За стеной по-прежнему орали, ругались и безуспешно терзали телефон, однако Иоганну показалось, что в допросной внезапно воцарилась гробовая тишина. В один миг изменившееся лицо комиссара ясно дало понять: игры в самом деле закончились. Его агрессивное внимание давило почти физически, однако Иоганн заставил себя не отводить взгляд. В глазах застыла угрюмая решимость. Он ждал. Ждал того, что должно было воспоследовать. Неизбежность тяжелым грузом ложилась на плечи, и все же Ганс считал, что, если уж не можешь предотвратить то, что должно случиться, следует, по меньшей мере, встретить свою участь лицом к лицу. Поэтому он не отрываясь смотрел на человека напротив. И когда комиссар встал со своего места и подошел к нему, Иоганн понял: сейчас начнется. На краткий миг он даже почувствовал облегчение от того, что не нужно больше ждать худшего, потому что худшее уже случилось.
Облегчение, впрочем, быстро улетучилось. На его место пришла безнадежность.
Рука у комиссара оказалась тяжелая. Удар отбросил Иоганна назад, и он бы неминуемо рухнул на пол вместе со стулом, если бы следующим рывком его не вернули в прежнее положение. Примерно с этого места начался кошмар. Прессовать подозреваемых комиссар умел. Ганс бы заподозрил даже, что не только умел, но и любил. В ход шло все: и угрозы, и шантаж, и матерные вопли, которые били по нервам. Его тыкали носом в ту самую папку, раскрытую на какой-то странице, с требованием что-то там подписать, но строчки прыгали перед глазами, и он не мог толком прочитать, что же там написано. Впрочем, это не имело значения. Подписывать что бы то ни было Ганс отказался наотрез. Это была единственная мысль, уцелевшая в океане хаоса, в который его окунули с головой и держали, не давая вынырнуть и вдохнуть. Ничего. Не подписывать. Иоганн умел стоять на своем. Даже когда его били. Даже когда кровь алыми брызгами подсыхала на полу и бурыми пятнами въедалась в одежду, он тупо мотал головой и упрямо повторял, что не будет ничего подписывать. Он знал, что иначе это - однозначно конец. Несмотря на то, что конец для него был однозначен в любом случае, так что, возможно, его попытки купить себе отсрочку не стоили таких усилий. В какой-то момент Гансу показалось, что его признание на самом деле никому не нужно, что его убьют прямо здесь, без суда и следствия, подмахнут задним числом эти несчастные бумаги и сделают из него козла отпущения.
А потом все внезапно закончилось, и он обнаружил, что лежит на полу, а в голове как-то странно гудит. Голос откуда-то сверху приказал подниматься, и Иоганн послушался, с удивлением отметив, что даже может стоять. Насчет идти он не был уверен, но проверять это никто не стал. Его подхватили под руки и потащили вон из комнаты, проволокли по какому-то коридору и втолкнули в камеру, в лучшие времена служившую, судя по ее виду, подсобкой или чуланом, но спешно переоборудованную под текущие нужды. Иоганну было не особенно интересно, что здесь было раньше. Тяжело опустившись на некое подобие очень жестких нар, он прислонился затылком к прохладной каменной стене и прикрыл глаза. Сердце тяжело бухало о грудную клетку, в ушах стоял неприятный шум, а голова раскалывалась - не только от побоев, но и из-за нехватки свежего воздуха. По телу разливалась тупая пульсирующая боль. Он получил небольшую передышку, но надолго ли? Просто так его в покое не оставят, и Иоганн не знал, сколько еще продержится в таком режиме, прежде чем ему станет уже все равно, в чем сознаваться, лишь бы прекратить этот ад.

Отредактировано Иоганн Эрлих (09.12.2016 12:20:19)

+5

12

За три дня комендатура осточертела Майе окончательно. Осточертели сальные шуточки солдатни, осточертел гвалт, осточертел старший комиссар, взявший моду орать уже не только на подчиненных, но и на пани Платз, осточертел тот факт, что сдвинуть дело с мертвой точки не удалось и на дюйм.
Орать в ответ она себе запретила: и первого визита по вопросу товарища Эрлиха хватило, чтобы понять - дело пахнет чем угодно, только не шуточками. Держать себя в руках, меж тем, становилось все сложнее и Майя до боли стискивала кулаки, чтобы, не приведи Г-сподь, не сорваться - просто от нервов: она пугалась перемежаемых руганью криков и очень сильно опасалась людей в форме, каким бы войскам она не принадлежала.
Говорили и кричал старший комиссар очень много всяких слов, и обвинениями тоже разбрасывался направо и налево (досталось и самой Майе, которая, будучи трудовой интеллигенцией вступалась за антинародный элемент, что-то тут нечисто!), но информации не давал. Пани Платз даже не была уверена, что приносимые ей передачи попадали именно к Иоганну, а не оседали где-нибудь на полпути.
- Товарищ Платз! - рычал, явно из последних сил сдерживаясь, комиссар. - Вы сюда ходите уже как к себе домой!
Майя молча изучала темнеющее за окном небо. Не то, чтобы ей нечего было возразить, но она уже знала, насколько бесполезно это занятие.
- Зачем вы здесь опять?!
- Как член городского совета... - голос у нее после полуторачасового вдыхания дыма красноармейского табака охрип. - Я в очередной раз говорю вам, что Иоганн Эрлих - добропорядочный горожанин, не замеченный в сношениях с империалистическими агентами. И я приношу вам уже четвертый вариант всех необходимых поручений за подписью местного городского правления, а также полиции уездного города N. Вот. - уже привычным жестом она положила на стол пачку никому, на самом деле, не нужных бумаг.
"Дело" пана Эрлиха было настолько липовым, что и последнему неграмотному солдатику ясно.
Очевидно, ясно это было и старшему комиссару, но выпускать добычу ему было не с руки. Это пустило бы под хвост три дня неустанной работы. О том, какого рода была эта работа Майя категорически не хотела знать - но слишком четко догадывалась.
- Опять эти бумажки. Барышня, мы не срем столько, чтобы были нужны эти кипы подтирок!
- Тогда зачем вы их у меня уже третьи сутки требуете?! - она, наконец, не выдержала и повысила голос в профессиональной манере, позволявшей некогда угомонить наблюдательную палату.
На комиссара, очевидно, это произвело сногсшибательный эффект. Взгляд его из злого стал обреченным и, устало моргнув пару раз, он махнул рукой и сделал какой-то знак одному из солдатиков.
Солдатик посмотрел удивленно, но промолчал.
- Все. Довели вы меня, товарищ Платз, до ручки. Идемте. Получите вы своего Иоганна Эрлиха, раз уж так вам все это надо.

Недолгую дорогу до импровизированной "камеры" сопровождающий солдатик держался на шаг позади Майи, чем изрядно ее нервировал. Впрочем, когда дверь распахнулась и пани Платз увидела, в каком состоянии находится Иоганн, наличие вооруженного человека в шаговой доступности совершенно перестало ее волновать.
- Что?.. - она изумленно вскинула брови; ожидала Майя многого, но не до такой же степени. - Что это...
- Нну... Я... В общем, вы тут... - солдатик мямлил и ждал невесть чего, но Майя потеряла к нему уже всякий интерес.
Вздохнув, красноармеец вышел из камеры и встал в дверях, видимо, давая время на сборы.

- Иоганн, вы... вы идти сможете?
Выглядел пан Эрлих живописней иных травматологических пациентов Германа. Сволочи. Безоружного, конечно же, бить куда проще, особенно если у тебя самого в кобуре наган.
- Послушайте, па... товарищ Эрлих, - поправилась она вовремя. - Все улажено, все обвинения с вас сняты. Товарищи красноармейцы во всем разобрались и... - звучало все это настолько бессмысленно и лживо, что Майю аж передернуло. - В общем, вас отпускают. Г-спади, до чего же они вас довели...

Знать бы заранее весь масштаб - принесла бы с собой хоть какие-то перевязочные материалы. Но все, чем сейчас пани Платз могла помочь Иоганну - это носовым платком, который, хоть и был протянут, но вряд ли мог существенно помочь делу.

+4

13

Последующие дни отличались унылым однообразием. Иоганна приводили все в ту же допросную, убеждали сперва "по-хорошему", потом орали, потом били - иногда, впрочем, сперва били, а затем орали. Чем дольше задержанный отказывался "сотрудничать со следствием", тем сильнее злился комиссар и тем более жестокими становились его методы. Кажется, список обвинений тоже постепенно увеличивался, хотя Иоганну недосуг было все это запоминать.
Оставаясь в одиночестве в своей камере, он думал о том, как легко и быстро можно сломать жизнь человеку. В один момент ты - уважаемый всеми член общества, а в следующий - уже антинародный элемент, и тебя бьют армейскими сапогами по ребрам, потому как "буржуй недорезанный" и иного обращения не заслуживаешь.
По ночам его мучили кошмары, не давая отдыха измученному телу даже во сне. Иоганн дорого бы дал за то, чтобы хотя бы раз за это время увидеть Сон, который позволил бы, пусть ненадолго, абстрагироваться от реальности и перестать чувствовать себя побитой собакой, а быть другим, в котором было больше ярости, чем отчаяния, и который мог бы и откусить при случае этот самый армейский сапог. Однако Снам на его желания было наплевать.
Его уже не раз посещала мысль о том, чтобы во всем сознаться. Неважно уже, в чем заключалось это самое "всё". Каждый раз, когда его волокли на очередной допрос, Иоганну казалось, что больше он не выдержит. Что он уже дошел до своего предела. Но каждый раз он находил в себе силы продержаться еще немного. И еще. Смешно, но он все еще на что-то надеялся. На неизвестно какое чудо, которое смогло бы вызволить его из этих стен, хотя умом прекрасно понимал: чуда не будет. Не бывает в жизни таких чудес. Но и похоронить себя вот так, не сопротивляясь, он был, оказывается, все еще не готов.

Когда в двери камеры вновь заскрежетал ключ, Иоганн стиснул зубы и на мгновение прикрыл глаза. Время скудного тюремного ужина уже прошло, а это означало, что за ним могли явиться только с одной целью.
"Нет, пожалуйста, только не снова". Сцепив руки в замок, чтобы не так сильно дрожали, он поспешно собирал остатки воли в кулак, чтобы только не начать умолять об этом вслух, но, сказать по правде, с каждым разом воли оставалось все меньше.
Потемневший затравленный взгляд впился в вошедших, и на измученном лице пана Эрлиха медленно проступило удивление. Хрупкая фигурка доктора Платз на пороге его камеры смотрелась столь же уместно, как сопровождавший ее красноармеец смотрелся бы за лекторской кафедрой.
Зачем она пришла сюда?
Разлепив покрытые запекшейся кровью губы, Иоганн смог выдавить из себя только:
- Что? - голос его был хриплым и едва слышным.
Куда и зачем он должен был идти? Смысл слов Майи до Иоганна в первый момент вообще не дошел. Вернее, он вроде бы понял, о чем она говорила, но переварить эту мысль у него с первого раза не получилось. После всего, что с ним здесь сотворили, его вдруг выпускают? Вот так просто? Он бы скорее решил, что подвинулся рассудком и теперь вся эта сцена ему мерещится.
Однако пани Платз никуда не исчезала. Стояла и ждала. Иоганн не видел себя со стороны, однако, судя по выражению ее лица, ему удалось произвести на нее неизгладимое впечатление.
Он долго смотрел на нее и молчал, словно боясь поверить в то, что все происходящее не галлюцинация и не жестокий розыгрыш. Наконец неуверенно, словно во сне, поднялся с места. Пошатнулся, но на ногах все-таки удержался.
- Да, я... смогу идти, - ответил он чуть окрепшим голосом и добавил: - Спасибо, - платок Иоганн взял, хотя и не знал толком, что с ним делать. Поколебавшись, он осторожно, насколько смог, оттер лицо от крови, и сделал шаг к выходу из камеры. Он до последнего не верил, что ему позволят выйти, однако когда он шагнул через порог, его никто не остановил. За спиной хлопнула дверь (Иоганн вздрогнул), и карауливший возле нее молодой солдат повел их по коридору - кажется, действительно в сторону выхода. Пока они шли, основное внимание Ганса было направлено на то, чтобы не упасть, и все же он то и дело бросал взгляды на шагавшую рядом пани Платз. Ему очень хотелось спросить у нее, как она смогла добиться его освобождения, однако при конвое он не решился. Пожалуй, лучше сделать это потом, когда (если) они выйдут отсюда.

Отредактировано Иоганн Эрлих (11.12.2016 03:25:28)

+5

14

Майя стиснула зубы и подумала, что будь она мужчиной - непременно бы все испортила, вернувшись к комиссару и от души подрихтовав ему физиономию. Но мужчиной она не была, и не была даже пани Роте, которая, вполне вероятно, тоже что-нибудь бы смогла. Увы, в арсенале пани Платз были только пощечины, да и те, по уверениям причастившихся ее "рукоприкладства", были ужасно неубедительными.
Иоганна определенно следовало отвести в больницу и показать Толю - что она и намеревалась сделать первым делом, как только они выберутся на улицу из этого здания, с легкой руки "товарищей" превратившегося едва ли не в катакомбы. Что за дурная привычка все гнусные дела вершить в подвалах... Что за дурная привычка вообще вершить гнусные дела!
Теперь им, значит, мешаются профессора. Кто следующий? Или на них остановятся и в следующий раз пана Эрлиха опять вызовут "на ковер", а вместе с ним и Филеаса, наверное, и Ноя - куда уж без Ноя-то, и Генриха... А потом они пересажают по таким вот подвалам половину города. А почему? А потому что могут.
И пан Маверик ничего с этим не поделает, потому что еще немного этого безумия - и первым в списке будет уже он. Даже везение и изворотливость Александра не бесконечны.
Майя прикидывала в голове, какие препараты потом назначить Иоганну, поскольку кроме обезболивающего после подобного ему наверняка понадобится снотворное, и хорошо если только снотворное... И шла вперед, ровным и спокойным шагом, выпрямив спину. Подумала, не предложить ли пану Эрлиху опереться о ее плечо, но мысль эту быстро отбросила: толку с того было бы мало и скорость передвижения снизилась бы еще больше. А им обоим срочно требовалось выйти на воздух, как можно быстрей миновав кабинет комиссара.

Но удача, очевидно, на сегодня выработала свой ресурс.

Шумно в помещении стало почти мгновенно, Майя едва успела понять, что что-то началось, прежде, чем театр военных действий развернулся если не под носом у них с Иоганном, то по крайней мере - вокруг. Послышался ор, глухо отдалась от стен стрельба. Майя инстинктивно сделала несколько быстрых шагов вперед, словно пытаясь прикрыть пана Эрлиха, и это, наверное, было смешно, но недолго. Красноармеец обреченно выругался, посетовал себе под нос, что ну почему все приходится делать не по разнарядке и как ему это все обрыдло, и, развернувшись к одной из дверей, резко рванул на себя ручку. В полутемное (крошечное окошко под самым потолком) помещение Майю и Иоганна он фактически втолкнул и застыл в дверях силуэтом со вскинутой винтовкой.
Шум на этажах становился все громче и можно было отчетливо услышать сквозь него обозленное "Ебаные партизаны!". Вопль этот красноармейца, очевидно, воодушевил и наставил на нужный путь. Сообщив самому себе примерно тоже самое, только еще красочней, он захлопнул дверь.

На мгновение, пока не привыкли глаза, в комнатке стало совсем темно, а в ушах Майи еще с полминуты не слышалось ничего, кроме звона от дверного хлопка.
- Иоганн? - голос гулко отдавался от стен и казался чужим, перед глазами отчего-то плыли круги и пани Платз никак не могла отделаться от ощущения, что с того момента, как красноармеец ушел, прошла не минута, а куда большее время. - Иоганн, вы в порядке?

Звучало, конечно, довольно забавно, потому что пан Эрлих явно в порядке быть не мог. Но Майя надеялась, что поймет он ее правильно. И что все-таки отзовется.
Что будет дальше - она совершенно не представляла. Слухи о партизанах ходили самые разные, и пани Платз была склонна в последнее время готовится к самому худшему, а делать это лучше, когда у тебя на руках нет человека без сознания.

+5

15

Иоганн не зря ожидал подвоха. А может, всё и случилось именно потому, что он этого ждал. Так или иначе, без помех покинуть комендатуру им с пани Платз не удалось. Правда, отреагировал пан Эрлих на всё происходящее сперва довольно вяло. Он вообще ощущал себя немного заторможено. Возможно, нечто похожее испытывает человек, который долгое время держится на одной силе воле, но лишь только позволяет себе на мгновение ослабить хватку, как тут же падает с ног и отключается. Именно последнее Иоганну и хотелось сделать больше всего. Однако в данном случае расслабляться, равно как и отключаться, было еще рановато. Это стало ясно, когда поблизости вдруг раздались выстрелы, послышались чьи-то крики и опять начался переполох. Иоганн растеряно заморгал, пытаясь понять, что происходит. Партизаны в комендатуре - это был уже явный перебор.
"С ума они все посходили, что ли? Куда они лезут?" - мысль была ленивой и отстраненной, несмотря на то, что лезли, можно сказать, почти у него на глазах, и следовало бы, вероятно, этому обеспокоиться. Но к тому моменту, как беспокойство все же вступило в свои законные права, Иоганна уже крепко схватили за плечо и втолкнули в какую-то каморку. Он с радостью зажал бы уши, чтобы не слышать выстрелов и криков - особенно последних за эти дни ему хватило с лихвой - но рядом стояла пани Платз, и перед ней Иоганн этого делать не стал, только дышал, привалившись к стене, тяжело и часто. А потом дверь захлопнулась, и они с Майей оказались взаперти. Снова.
На мгновение Иоганну стало смешно. Из огня да в полымя - так, кажется, принято говорить? Комнатушка, в которой они очутились, сильно смахивала на ту же камеру. Только здесь было еще и тесно. Зато криков снаружи больше не было слышно.
Непонятно с чего вдруг резко закружилась голова - ощущалось это даже в полной темноте. Присесть в комнате было совсем некуда, и Иоганн, недолго думая, опустился прямо на пол. Неизвестно, сколько времени им суждено было здесь проторчать, и он боялся, что все-таки свалится, а потому предпочел сесть. Перед глазами плавали какие-то мутные пятна. Иоганн пару раз зажмурился, но ощущение, что комната куда-то уплывает, никуда не исчезло.
Голос Майи, глухой и странным образом искаженный, донесся словно откуда-то издалека, и он вздрогнул, как будто успел задремать, хотя на самом деле не спал. Пани Платз была явно обеспокоена его состоянием и наверное опасалась, не попытается ли ее подопечный ненавязчиво отдать концы, пока никто не видит. Но уж этого Иоганн делать точно не собирался. Пусть и продолжал ощущать себя как-то неуютно. Однако раньше времени пугать пани Платз не хотелось. Оставалось надеяться, что головокружение вскорости пройдет само. До сих пор-то с ним ничего подобного не приключалось.
- В порядке, - откашлявшись, насколько мог убедительно заверил Иоганн. Собственный голос тоже звучал странно. - Не видно только ни черта. Простите, - помолчав, он все-таки не удержался и добавил: - Вам не кажется, что здесь какое-то странное эхо? Как будто мы в колодце... Или просто у меня в ушах шумит?

Отредактировано Иоганн Эрлих (13.12.2016 16:43:22)

+2

16

Следовало признать, что пан Эрлих был прав. Здесь действительно было странное эхо, странное освещение и, по чести сказать, странное все. Взять хотя бы температуру в помещении... Майя передернула плечами. В комнатке было действительно, по-настоящему холодно.
- Особенности акустики... - голос прозвучал неуверенно. - Может, здесь высокие потолки.
Она подняла глаза наверх, но разглядеть ничего не смогла. Равно как ничего и не слышала, кроме их с Иоганном голосов, хотя ясней ясного было, что в комендатуре сейчас должно быть весьма шумно: с криками, звуками ударов и пальбой - избытком гуманизма не страдали ни красные, ни партизаны.
Плюс сколько там занятых коек в хирургии?.. А пациенты и без того уже в коридорах лежат.
- Не думаю, Иоганн, что имеет смысл беспокоиться. Все разрешиться и мы отсюда уйдем. - и это тоже прозвучало неуверенно, хотя Майя ввиду профессии была мастером спокойных интонаций.
Но сейчас она была слишком сбита с толку и слишком, если смотреть правде в глаза, испугана. Трудно было даже сказать, кого она больше хочет успокоить - пана Эрлиха или себя.
- Потерпите еще немного. - голос, наконец, обрел некоторое подобие твердости. - Не думаю, что вся эта... ситуация продлится долго. Не бесконечное же их там количество. И патроны тоже не из воздуха добываются.

Она оперлась ладонью о стену - и тут же одернула руку. Стена была мокрой, и на какое-то мгновение Майе показалось, что оставшаяся на пальцах влага была темной. Но нет, всего лишь игра света и тени - и проступающий на камне конденсат. Ничего, ничего страшного. Если бы еще только не эта ватная тишина и не необходимость в случае чего сделать хоть что-то. В арсенале у Майи, меж тем, имелись только шпильки, и она даже не умела вскрывать ими замки. Впрочем, существовало золотое правило: когда не знаешь, что делать - делай то, что можешь и умеешь. Пани Платз была врачом и рядом с ней находился человек, который нуждался в медицинской помощи.
- Дайте руку, пан Эрлих. - вздохнув, Майя опустилась на пол рядом с Иоганном. - Хоть пульс проверю.
По счастью, рука у Эрлиха была не ледяной, пульс - на удивление стабильным, даже почти не учащенным, а в дыхании, насколько пани Платз могла слышать, не было хрипов. Похоже, все-таки обошлось без серьезных травм в области грудной клетки - хоть какое-то утешение.

Освещение в комнатке вело себя странно: Майе казалось, что окружающая их темнота то отступает, то вновь сгущается. Затылку, опирающемуся о стену, было мокро.
Когда возле двери послышались шаги, она вскочила. Фигура красноармейца в проеме гляделась силуэтом не иначе, как всадника апокалипсиса.
- Вы? - какую-то долю секунды в голосе солдата звучало такое искреннее изумление, что Майя решила, что сейчас их обвинят нас в даче партизанам наводки. И все закончится. - А, ну точно ж! - голос красноармейца повеселел. - Ну чё, гражданские, партизанам мы хвосты накрутили, усе на выход, усе свободны.

+2

17

- Возможно, - безучастно согласился Иоганн, машинально поднимая голову, но потолка, естественно, не увидел. Где-то наверху тусклым пятном выделялось маленькое окошко, практически не дававшее света, но было ли оно под потолком или в каком-то случайном месте (он бы уже и такому не удивился), сказать было сложно. Равно как непонятно было, зачем в такой маленькой комнатке делать такие высоченные потолки.
Впрочем, Майя была права: беспокоиться об этом не имело смысла. Это было лишь поводом не думать о том, что сейчас происходило снаружи. Но как бы Иоганн ни старался заглушить эти мысли, они все равно исподволь терзали его. Там, за стеной люди убивали друг друга - а все ради чего?
Пожалуй, он был действительно рад тому, что звуки сюда не доносятся.
Он вдруг с запозданием понял, что Майя тоже была испугана. Она и без того достаточно рисковала, ведя переговоры о его освобождении - ее могли под горячую руку тоже обвинить в пособничестве контрреволюционным силам или еще что похуже. А теперь она попала прямо в центр вооруженного конфликта только из-за того, что пыталась помочь ему. И до сих пор, кстати, пытается. А он-то в случае чего и сделать ничего не сможет, поскольку даже на ногах едва держится. От осознания этого на душе сделалось как-то муторно.
- Надеюсь, что вы правы, - поспешно кивнул Иоганн, стремясь отогнать неприятные мысли. - И спасибо вам... за неравнодушие. Не знаю, как вам удалось убедить красных, но если бы не вы, я бы вряд ли вышел отсюда, - они, правда, пока так никуда и не вышли, но он решил, что лучше высказаться сейчас, на случай, если потом вдруг такой возможности не представится. За эти три дня пан Эрлих успел заделаться убежденным пессимистом. - А теперь вы еще и застряли тут вместе со мной. Кажется, я вам по гроб жизни обязан буду.
На некоторое время в помещении воцарилась тишина. Глаза Иоганна понемногу привыкали к темноте, и он уже мог различить очертания комнаты и стоявшую рядом пани Платз. Головокружение незаметно прошло; взамен он успел основательно подмерзнуть. Почему-то здесь было жутко холодно, что было так же необъяснимо, как и всё в этом странном помещении.
Спине внезапно стало мокро, и Иоганн только тогда обнаружил, что стены здесь, ко всему прочему, еще и влажные. Он немного отодвинулся, но было уже поздно: одежда успела промокнуть, отчего сделалось только холоднее. От всего этого возникало неприятное ощущение, что они действительно находятся на дне колодца, и Ганс повел плечами, пытаясь стряхнуть дурные ассоциации.
"Вот куда несговорчивых заключенных-то надо сажать, - мелькнула непрошеная мысль. - Загнутся сразу же".
Он бы точно загнулся.
Майя вновь подала голос, и Иоганн встрепенулся; его не оставляло ощущение, что он проваливается в сон. А может, он и правда проваливался.
- Вам не стоит так беспокоиться, - тряхнув головой, откликнулся он, наугад протягивая руку в темноту - туда, где смутно угадывался силуэт пани Платз. - Все не так страшно, как кажется. Хотя, признаюсь честно, я бы что угодно отдал сейчас за обезболивающее... - Иоганн замолчал. Жаловаться он не любил. Особенно при женщине.
Вновь воцарилась тишина, только тонкие пальцы Майи чуть сдавливали его запястье, прощупывая пульс. Почему-то это простое действие немного успокаивало. Все-таки хорошо, когда рядом есть врач. Пусть даже это психиатр. Потом она выпустила его руку, и Иоганн снова уставился в темноту, пытаясь угадать, сколько им еще предстоит тут пробыть - и сколько они уже здесь пробыли. Ему казалось, что прошло уже очень много времени, хотя это, скорее всего, было субъективным ощущением.
А потом вдруг непонятно откуда (ведь дверь не пропускала звуков?) послышались шаги. Иоганн успел только подобраться и выпрямиться, когда дверь распахнулась, заставив его сощуриться от яркого света, и чей-то темный силуэт, возникший на пороге, провозгласил, что "усе свободны".
- Ох, неужели... - буркнул Иоганн, но так, чтобы слышала только пани Платз. Вскочить так же быстро, как она, у него не вышло, пришлось опереться о стену и с усилием поднимать себя на ноги, отчего все притихшие было болячки тут же хором дали о себе знать. На неуместно, на его взгляд, довольного красноармейца пан Эрлих взглянул без особой симпатии, но возражать, разумеется, не стал и молча последовал за Майей к выходу. У него сложилось впечатление, что солдат вообще забыл, кто они такие, и он бы предпочел, чтобы никто не стал вспоминать.
Они вышли из комнаты. Прошли по коридору. Иоганн ожидал увидеть здесь следы недавней битвы; возможно, убитых или раненых, но, видимо, тех уже куда-то унесли. На случившееся намекало только увеличившееся число вооруженных людей в коридорах да изменившаяся атмосфера в комендатуре: беспорядочный гвалт и суматоху сменил сосредоточенный гул, в котором слышалось и торжество победы, и суровая готовность повторить отпор, буде кто не уяснил урок с первого раза. На "гражданских" никто не обращал внимания. Они не задерживаясь миновали кабинет комиссара и наконец оказались на улице.
Свежий, по-осеннему прохладный воздух обжег легкие. Исстрадавшийся в дымном чаду комендатуры, Ганс жадно глотал его, словно человек, умирающий от жажды. Над головой темнело вечернее небо, на котором начали зажигаться первые звезды. Почти как тогда, когда его вели сюда в день ареста.
Иоганна передернуло.
"Господи, неужели этот кошмар наконец-то закончился?" - вопросил он небеса.
Верилось, честно говоря, с трудом.

Отредактировано Иоганн Эрлих (21.12.2016 13:44:10)

+2


Вы здесь » Уездный город N » Прошлое » "С вещами на выход"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC