Уездный город N

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Уездный город N » Сбывшееся » "Кто виноват и что делать"


"Кто виноват и что делать"

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Место действия: уездный город N, Ратуша.
Время действия: первая неделя, понедельник, поздний вечер.
Участники: Филеас Реверт, Майя Платз.

Городская управа приняла решение пока не доводить до сведения горожан и - главное! - занявших город войск истинную ситуацию с исчезновением людей. Пан Реверт и пани Платз, побеседовав об этом уже после собрания, приходят к выводу, что это на текущий момент оптимальный выход из ситуации.

0

2

Собрание городского совета оставило Майю в некотором раздрае - повестка дня оказалась уж больно неожиданной. Б-г бы с ними, с красными, не первый раз они в городе, попривыкли к ним уже и ведут себя тихонько, особенно после казуса с Иоганном. Даже уполномоченный от них сунулся в самом начале, убедился во всеобщей расслабленной скуке, начал клевать носом и удалился, стуча сапогами.
Но пан Маверик, конечно же, на устаканивании вопросов с пребыванием в городе войск не остановился, был вопрос и куда более насущный. Все они, разумеется, знали о пропажах людей и каждый грешил на разное - Майя, например, все больше склонялась к романтическом ореолу партизан и желанию горожан вписаться во всеобщее революционное движение хоть с какой стороны. Но не всем Соломон Пробер отчитывался о реальном состоянии дел, так что чудесная новость о том, что пропавшие не вернутся просто потому, что с того света никто еще не возвращался, сработала на манер удара по голове пыльным мешком.
Судили да рядили, что дальше делать долго и бестолково, и к единому мнению по вопросу "Оповещать горожан или нет?" так и не пришли, ввиду чего порешили отложить все на следующий раз. Это сулило внеплановые заседания.
Не обрадовался им, кажется, никто.
Насчет себя же Майя даже толком не могла определиться, за разглашение она или против: факторов было масса за обе версии, и доканывал еще тот факт, что об убийствах Пробер заявил, а вот вместо подробностей показал всем комбинацию из трех пальцев, сиречь - фигушку.
Ну и в довершение случилось то, чего доктор Платз ожидала еще с обеда: аккурат после звонка Ноя отсигналили из больницы, что без нее нынче ночью никак. Завал и катастрофа.

Почтенное собрание, мрачно глядя друг на друга и на ситуацию, неспешно одевалось, складывало бумаги и, видимо, тщетно пыталось что-то придумать. Особенной трусихой Майя не была, но вот перспектива идти в одиночестве пешком до больницы ввиду новых факторов ее отнюдь не радовала.
- Пан Реверт! - смотритель музея проходил мимо, пока пани Платз стояла в фойе Ратуши и, нарушая все мыслимые правила поведения, курила, украдкой стряхивая пепел в кадку с чахлым фикусом. - Вы не могли бы задержаться? Мне бы с вами поговорить.

Помимо просьбы проводить до больницы, Майя еще хотела с Филеасом поговорить: он был человеком умным, склонным к логическому мышлению и явно не из пугливых. Вероятно, у него имелись насчет убийств какие-то свои мысли, и, возможно, далеко не все из них он сумел и захотел озвучить в сумятице совета.

+3

3

С тех пор, как город в очередной раз заняли "товарищи", прошло три дня. Товарищей было не так много, чтобы рассчитывать на их бессрочное здесь господство, но всё ж таки достаточно, чтобы с их присутствием приходилось считаться. Товарищи передвигались по улицам города вооружёнными группами. Товарищи громко переговаривались между собой, часто и грязно ругались, сально шутили. Товарищи вечно хотели есть и были не дураки выпить, товарищи много курили, засоряя воздух папиросным дымом, а тротуары города окурками. А ещё товарищи настоятельно рекомендовали жителям N называть друг друга "товарищами", что некоторым нравилось ещё меньше, чем всё остальное уже перечисленное.
Филеас, впрочем, к таковым не относился. К идеям новой власти он относился с некоторым любопытством. Его занимали суконные шлемы с красными звёздами ("богатырские" - еле слышно сказала старушка-уборщица, когда делегация красных впервые появилась в музее) на их головах, носящие характер во всех смыслах символический. Его удивляла их манера держаться друг с другом - не то панибратская, не то просто братская, когда вот так запросто можно сперва сунуть в рыло, а потом угостить сигаретой в знак примирения и всё забыть, вычеркнуть. Он даже находил нечто привлекательное в их речи - не языке простонародья, а этом неуклюжем, переусложнённом говоре, когда слова словно выщёлкивались на пишущей машинке, но в то же время чувствовалась в них какая-то непостижимая для книжного человека искренность и незамутнённость. Да, вели они себя зачастую не слишком культурно, порой даже грубо и нахально, но пан Реверт, склонный к романтизации, видел в этом первобытную простоту и неиспорченность. Ему представлялось, что эти товарищи, в их нелепых шлемах, пёстрой одежде и сапогах не по размеру, суть големы из еврейских сказок, нечто, принявшее форму человека, но ещё далёкое от завершения. На его глазах обкатывалась, обтачивалась новая модель человека и языка, новая модель общества, пусть пока далёкая от совершенства, но ведь и Вечный Город не один день строился. Вот если бы они ещё поменьше матерились...

Впрочем, это он так скорее сам себя утешал. Первый контакт с новой властью был не самый приятный. Если кратко - несколько красных ввалились в музей среди бела дня и попросили Филеаса о необходимости убрать с глаз долой все экспонаты, имеющие прямое или косвенное отношение к имперской власти ("всю вот эту вот контру"). На робкие возражения смотрителя ("Но ведь это тоже часть истории, господа. Историю переписать наново нельзя...") последовал грубый ответ ("перво-наперво на ус намотай,.." - тут красноармеец замешкался, пытаясь понять, как следует обращаться к Филеасу - стандартные "отец" и "паря" не годились в силу возраста - "товарищ смотритель музея, господа были да все кончились. а во вторую очередь запомни - делай чего говорит тебе коммунистическая власть. а она говорит тебе, что всё это барахло империалистическое надлежит беспощадно мести метлой изо всех общественных учереждений. о как. понятно тебе, товарищ смотритель?).
Филеаса эта тирада покоробила, но препираться с коммунаром он не решился. На следующий день из музейного зала исчезло всё, содержащее эполеты и кокарды, штандарт героической кавалерийской части, полвека назад павшей смертью храбрых в бою под городом, несколько антикварных изданий придворных поэтов и фотокарточка на которой государь Император, в бытность его цесаревичем, запечатлён в свитском вагоне поезда, проезжавшего через N. После прихода белых, пан Реверт получил выволочку от их командира и вынужден был вернуть экспонаты, а когда город вновь заняли красные, не дожидаясь нового визита, вновь убрал.

Посему на очередное собрание городской управы Филеас шёл со спокойной душой - оставалось только отчитаться о проделанной работе, если возникнет такая необходимость. Однако Маверик увёл разговор совсем в другую степь, а тут ещё милейший пан Пробер огорошил их известием, что все пропавшие мертвы и возврату не подлежат. Соломон темнил и не договаривал, однако Филеас по доброте душевной да и просто из уважения к главе полиции не стал ничего выпытывать. Не подлежит разглашению - и ладно, и Бог с ней. Оставалось понять, как распорядиться имеющейся информацией. Первым его порывом было как можно быстрее оповестить горожан и желательно цивильно - через газету. Однако мнения коллег разделились и те, что были против быстро охладили его пыл. Пораскинув мозгами, Филеас согласился, что в условиях фактически гражданской войны следует приложить максимум усилий, чтобы избежать хаоса, а такого рода новости грозили волнениями. Всё было так, но всё же совесть подсказывала ему, что держать людей в неведении тоже не вполне порядочно. Видимо к подобным мыслям пришли и другие члены управы, потому что спор так ни чем и не кончился. Маверик, пожевав губами, объявил, что принятие решения переносится на следующее собрание и все потихоньку стали расходиться.
Представитель красных улизнул первым. Пробер, с которым пан Реверт хотел перекинуться парой слов, незаметно последовал его примеру. Филеас окинул зал взглядом, в поисках старшего следователя, не найдя его, с сожалением вздохнул, смахнул бумаги в портфель, накинул плащ и направился к выходу. Там его и окликнула Майя.
- Охотно, пани Платз, - отозвался он на предложение. - Предпочитаете здесь или, - он выразительно покосился на сигарету и улыбнулся одними глазами. - на свежем воздухе?..

Отредактировано Филеас Реверт (17.11.2016 23:39:15)

+4

4

- Ну, а чего? - едва ли не со школьной интонацией вопросила Майя в ответ на адресованный мундштуку взгляд. - Этим можно, а мне нет? - в кадке уже валялась пара задавленных чинариков. - Я тоже товарищ, а значит тоже могу бороться с... буржуазными пережитками! - она покачала головой. - Тем паче, что этому честному труженику фотосинтеза уже так и так хуже не будет.
Прыснув, Майя вздохнула.
- Увы, пока мне вся эта честная борьба дается немалым трудом. Выдавливаю из себя раба приличий, так сказать, по капле. Давайте, пан Реверт, пока тут задержимся. - она посерьезнела. - На улицах нынче сплошные патрули с ушами.
Еще не хватало, чтобы всей ситуацией с пропажами заинтересовались "товарищи". Что могут учинить охочие до скорой справедливости люди в форме, она и думать не хотела. Городу и беспорядков семилетней давности, связанной с народным невооруженным негодованием, хватило по маковку. А разница была существенной меж тем: тогда больницу охранял имперский патруль, верный букве закона и приказа до скрежета зубовного, а нынче на воротах стояли улыбчивые молодчики со звездами на всех доступных местах, и вот куда эти обернут в следующую минуту ружейные дула - Майя не знала и предпочитала об том пока не думать.
- Вас-то пока, - спохватилась она, - не слишком... к народу приблизили? Я в плане музея.
Каждый приходящий в город вооружался своей метлой. Насколько она знала, смотрителю еще в прошлый раз объяснили, какая историческая пища нынче подходит людям, а какая нет, но кто ж их знает, что еще нынче по формулярам "пережиток" и "контрреволюция"? Могут и к фарфоровым чашечкам с клеймом имперской стеклодувной мануфактуры прицепиться. И выходило в итоге, что и пан Реверт, и Ной, оба в своей деятельности бесконечно от политики далекие, попадали в сферу интересов этой самой политики едва ли не в первую голову. Триумф сюрреализма, данного нам в ощущениях. Слава Б-гу хоть вроде в городе все беспартийные, хотя насчет, например, Айвена, Майя несколько сомневалась.
- Но я, на самом деле, все больше о делах совсем насущных. Пан Реверт, поделитесь своими мыслями насчет убийств. У меня голова кругом и я, вот честно, даже и не знаю, что думать. Хотите папиросу?
Последнее было не совсем к месту, но по себе доктор Платз, прокурившая кабинет досиня, знала, что с табаком думается веселее и проще.

+3

5

- Этим, - пан Реверт неопределённо кивнул куда-то в сторону. - Похоже можно куда больше, чем всем нам, пани Платз. Весьма своеобразный подход к вопросу равенства, не находите? Мне всё же хочется верить, что это временно, особенности, так сказать, военного времени. А от папиросы не откажусь.
Филеас благодарно кивнул, принимая папиросу. Просить у пани прикурить он, несмотря на изживание буржуазных предрассудков и некоторые послабления в отношениях полов, не решился, так что просто щёлкнул колёсиком извлечённой из кармана плаща зажигалки. Курил он по старой привычке по-армейски, прикрывая огонёк рукой, что в данной ситуации было весьма кстати.
- Благодарю вас, -  сказал он, выпустив тонкую струйку дыма из уголка рта. - Что касается меня, то я не против сближения с народом, но не знаю с каким именно. Как вы наверное знаете, мой дед был народником и пострадал за это. Я этого не скрываю, в нашем городе вообще сложно что-то скрыть. Так вот, мой дед был народником и для него всё было предельно просто. Его народ был перед ним - крестьяне, деревенская община. Конечно, он смотрел на них с просвещенческих позиций и едва ли вполне мог признать какого-нибудь неграмотного селянина себе ровней, но не суть важно. Важно то, что в наше время многое изменилось и того народа я уже не вижу. И дело даже не в том, что общество куда более дифференцированно, чем, скажем, тридцать лет назад. Я смотрю на этих товарищей и понимаю, что это совершенно другие люди, которые говорят на совершенно ином языке и ведут себя совершенно иначе. Это новый народ рождается на наших глазах или перерождается старый? Признаться, я в некотором недоумении. Я приветствую их взгляды - давно следовало разворошить наше консервативное болото - но мне не нравится их грубое и подчас просто-напросто хамское поведение. Впрочем, повторюсь, мне хочется верить, что этому виной война. Военные и раньше ведь не очень церемонились с мирным населением.
Филеас выдержал паузу, чтобы сделать ещё одну затяжку и, выпустив дым, закончил:
- Что касается музея, то с ним всё в порядке, спасибо за беспокойство. Убрал несколько неудобных экспонатов, но это даже к лучшему - целее будут. Очень уж соблазнительна позолота на эполетах. Мы то с вами знаем, что не всё то золото, что блестит, а вот их этому похоже не научили.
На самом деле Филеасу просто не хотелось говорить об этом. Тот разговор в музее, когда командир красных его едва за пуговицу не взял, оставил очень неприятный осадок и хотя свидетелей этого унизительного зрелища за исключением уборщицы не было (в музей и в мирное время ходили нечасто), пану Реверту всё равно казалось, что слухи уже пошли гулять по городу и на него смотрят с лёгкой насмешкой. Потому и болтал он без умолку, лишь бы обойти острую тему.
- Теперь об убийствах, - пан Реверт посерьёзнел. Тут уж было не до пространных рассуждений и он это прекрасно понимал. - Если быть предельно честным, то я в некотором замешательстве. До сегодняшнего дня я не придавал большого значения исчезновениям и был уверен, что все эти люди просто скрываются где-нибудь в лесах, чтобы быть подальше от войны или наоборот полезли в самое пекло, как это иногда бывает. Пан Пробер всё перевернул с ног на голову. У меня нет никаких соображений касательно того, кто и зачем их убил и  я не уверен, что у полиции есть какая-то версия. В любом случае, мне кажется что сейчас нет смысла сообщать всему городу то, что нам известно. Сразу же возникнет вопрос - кто виноват, а мы не сможем на него ответить. Там и до паники не далеко, и до народных волнений, а что такое народные волнения в N мы с вами прекрасно помним.
В дверном проёме показался один из "заседателей" и Филеас замолчал. Он сделал последнюю основательную затяжку, аккуратно стряхнул пепел в кадку с цветком, а затем лёгким щелчком отправил туда же окурок.
- К тому же, - добавил он, когда дверь закрылась. - С этим новым красным гарнизоном мы все словно на пороховой бочке сидим. Они и так довольно нервные, как показал инцидент с паном Элрихом, и в случае чего могут начать стрелять.

Отредактировано Филеас Реверт (25.11.2016 23:16:34)

+3

6

Майя чуть улыбнулась. Ну что ж, известное дело: у кого ружье в руках - у того и прав больше, на этом этапе обычно любые красивые лозунги заканчиваются и начинается не слишком-то неприглядная правда жизни.
Пана Реверта она слушала с искренним интересом: о прошлом его семьи ей ничего известно не было - что бы там ни говорили в определенных кругах, психиатрия на службу императорской охранки так и не поступила, и если какие сведения у Майи и были, то лишь те, которые ей добровольно сообщали пациенты. Впрочем, что там дальше будет...
Филеас рассуждал хорошо. Разумно. Логично. Достраивалась картина мира, которую самостоятельно завершить все никак не хватало времени и сил. Вот она, наглядная польза бесед с людьми мыслящими.
- Если это роды, - Майя выдохнула дым, - то следует признать, что проходят они тяжело и с осложнениями.
И тут же быстро огляделась по сторонам. Нет, вроде пусто. Господа-товарищи в других местах крамолу ищут - и на том спасибо.
Мать с детства объясняла ей, что вести себя надо так, чтобы оставаться при своем - но быть чрезвычайно тихой и незаметной, потому как власть - она всегда власть, народная или нет. Власти всегда нужен некий внутренний враг, и тут она изысками не блещет, век за веком назначая во враги "жидов, интеллигенцию и студенчество". И если последнюю категорию Майя все-таки переросла, то с первыми двумя поделать что-то было непросто. А Эрлиху хватило вообще одной. А вот поговорят они так еще немного, а кто-то подслушает - одной хватит пану Реверту.
- Вам бы, - вздохнула она, - эссе в "Ведомости" написать об этом, хоть сколько-нибудь насущное чтение было... Вот только оценят это не по достоинству, боюсь. То есть по достоинству, но не так, как хотелось бы. - пани Платз покачала головой. - Справедливости ради, то же было бы и в прежние времена. Чем больше имеешь сказать - тем тщательней надо умалчивать... Абсурд какой-то! А меня, признаться, беспокоит не их поведение и даже не то, что они делают или собираются делать. Я опасаюсь того, что они сделать могут. Судя по имперским газетам, пусть и двухмесячной давности, у этих граждан с пониманием пределов все как-то очень своеобразно...
Она пристально всмотрелась в собеседника. Интересно, как ему удается все это одновременно в голове удерживать: и согласие, и неприятие? Майе было проще, она положила себе до последнего политикой не интересоваться. "Последнее" заключалось в том моменте, когда политика бы начала интересоваться уже ей самой, но от этого Б-г пока миловал.
- И да, вы правы. Решат они привнести в наш уклад немного справедливости - и все. Сначала будут искать виновных, а потом, если не найдут - назначат. - она передернула плечами. - Интересно, как долго пан Пробер сможет прятать в мешке это шило... Меня еще вот что насторожило, пан Реверт. Вы вот говорите, что у полиции тоже навряд ли версии есть, но Соломон явно что-то недоговаривает. Не сказал как убили, не поделился соображениями о мотивах... Такое впечатление, что его бы воля - он бы и вовсе продолжал молчать. А он ведь если хочет молчать - так и молчит себе, и черта с два из него что выбьешь. Что-то не так.

+2

7

- С чудовищными осложнениями, - согласился Филеас. - Но я всё же надеюсь, что в конце концов они закончатся нормально и те кто заварил эту кашу не станут делать нашей измученной стране кесарево.
Те кто заварил эту кашу. Собственно - новая власть. Или вторая власть? В условиях гражданской войны, когда вся страна превращается в пестрящую разными флажками карту боевых действий, сложно говорить о том, кого же всё-таки следует считать легитимным правителем. Вот государь Император был вполне себе легитимен до поры до времени и даже казался непоколебимым, а поди ж ты - пришёл день и свалился с воза как пьяный ямщик, только голова покатилась. И тащат теперь этот воз в разные стороны лебедь, рак и щука. Красные, витающие в облаках со своими идеями об общем равенстве, белые, пятящиеся назад к имперскому прошлому, да партизанские отряды, пребывающие в глубоком подполье, но периодически выныривающие, словно из ниоткуда, и дающие прикурить всем, кто попал под раздачу. При таком богатейшем выборе, Филеас всё-таки определился с симпатиями достаточно легко. Лебедь в небе оказался предпочтительнее синицы в руках. Или журавль. Не всё ли равно? Тем более что синицу ему всё равно никто не предлагал.
А кого предпочитала Майя? Красные ей не нравились, это было понятно (да и кому они, здесь и сейчас, нравились, если уж быть совсем честными?), но и к старому режиму она, судя по словам, особо тёплых чувств не питала. Филеас подумал, что у человека со стороны создалось бы ощущение, что пани Платз отвергает идею любой власти в принципе и он не преминул бы записать её в сторонники анархии. Но человек со стороны не знал бы, что пани Платз с недавних пор практически безвылазно пропадает в больнице и ей не то что на политику, элементарно на обед времени не хватает. "Впрочем," - одёрнул себя Филеас. "А много ли ты сам знаешь о Майе Платз?" Вслух же сказал:
- Упаси боже. Газета это всё-таки не музей, где все лишние экспонаты можно легко убрать. Что написано пером, то, как всем известно, топором не вырубишь. А вот человека, чья рука этим пером водила - вполне. Так что тут вы безусловно правы - лучше всего помалкивать. Хотя как знать - может быть в будущем спросят и за молчание, за политическую, так сказать пассивность. Это к вопросу о том, что они могут сделать. Видите ли, раз уж мы с вами, условно, присутствуем при рождении нового общества, то всё старое вроде как должно само собой отмереть и отпасть, а если не захочет - то его насильно сбросят с парохода современности. Моральные устои и традиционные нормы во время любой революции расшатываются, иногда весьма сильно, так что следует лишь порадоваться, что у коммунистов хоть какие-то пределы есть. Впрочем, они ведь тоже не взялись из ниоткуда. Как мне кажется, красные - лишь часть уже давно запущенного процесса, такая же как пресловутые строки о пароходе или, прости Господи, брюки пани Роте. Рано или поздно роды закончатся, сформируются новые нормы и подойдёт наконец к концу эта проклятая война.
Ему пришло в голову, что даже если красные проиграют (в чём он сильно сомневался), их страна всё равно уже не будет прежней, но озвучивать эти мысли Филеас не стал. А ещё он внезапно подумал, что такими темпами, через несколько лет брюки наденет и сама пани Платз, и может быть даже пани Шейден, хотя сложно представить себе что-то более комичное, чем Анне в штанах.
От этой мысли ему вдруг стало невыносимо смешно и он хохотнул - совершенно неуместно, учитывая всю серьёзность сказанного прежде. Филеас покраснел.
- Прошу прощения, нервишки, - поспешно извинился он и сразу перевёл тему. - Я с вами соглашусь, пожалуй. Меня тоже удивляет даже не то, что Соломон скрывает подробности, а то, что он вообще что-то сказал. Может Александр заставил? Докладывается он Александру, как вы думаете? Или действительно никакой версии у него нет и он просто счёл своим долгом предупредить? Ситуация опасная всё-таки, пропажи это одно - как я уже сказал люди всегда найдут способ убраться подальше, а убийства - совсем другое, за ними явно кто-то стоит. В любом случае странно это всё.

Отредактировано Филеас Реверт (24.11.2016 10:03:01)

+3

8

О да. Брюки Франчески, и будь они благословенны. Майя этих нововведений не понимала и даже не могла сказать, чтобы одобряла, поскольку Г-сподь велел женщине не носить мужской одежды, что касалось и католичек, но... Но история с ее беременностью на их фоне в последний год потихоньку терялась, поскольку беременность была давно, Хая к моменту отъезда была уже состоявшимся и премиленьким фактом, а брюки пани Роте никуда деваться и не думали. Все внимание на эмансипацию. Спасибо эмансипации, мы получили право голоса - правда, спустя год это самое право оказалось надежно заглушено ружейными выстрелами, но теперь это одинаково касалась и мужчин и женщин.
Вот это было истинное равноправие.
- Да... - задумчиво произнесла Майя, помрачнев. - Моральные нормы.
Пан Реверт словно мысли читал. Что в коммунистах было хорошо - так эта приятная их предсказуемость вместе с тягой к привнесению порядка. Пусть своего, но все-таки порядка. Они гадили на улицах - но налаживали патрули и осаждали своих, изничтожали следы империализма - но не пытались пока перестрелять без суда и следствия всякого, кто им не понравился лицом. Требовали соблюдения правил - но, соблюдая их, ты мог жить относительно спокойно.
За господ белых сейчас пани Платз поручиться бы не смогла. Господа белые терпели поражения. Господа белые изволили злиться, а на что способна озверевшая от поражений армия, зная, что сопротивления не встретит...
Красные считали, что знают, как надо.
Белые считали, что они лучше остальных и очень огорчались, когда с ними не были согласны.
- Послушайте, пан Реверт, - Майя потерла лоб. - Вы ведь знаете историю, и это явно не первая революция в мире... Как вы думаете, когда господам воюющим надоест только друг с другом воевать и они примутся за гражданское население? Не так вот, как сейчас, а с чувством, толком, расстановкой и назначением виновных?

Вопрос был не праздный. Потому как назначив виноватых искать их начинают повсюду, и больницы в этом плане - не святая святых. Майе следовало знать, когда и к чему надо готовиться - и готовить коллег, что уж там. Потому как отдавать безоружных людей вооруженным она не собиралась ни при каком раскладе, и от этой мысли спина предательски холодела. Вставать в ряды борцов с кем-то и за что-то она не хотела совершенно. Она и главным врачом быть не желала и в последнее время мечтала только о том, чтобы Хая вернулась домой, а сама она - в психиатрическую ординаторскую.
Сужение круга ответственности до предела в одну светловолосую детскую голову могло бы дать желанное облегчение, если бы... если бы Майя действительно была уверена, что в сегодняшнем горниле сможет уберечь дочь, особенно здесь, в городе, из которого никуда не сбежишь.

- А что да скверных наших дел... Не бывает такого, чтоб у Соломона не было версий. Соломон Пробер, пан Реверт, старый еврей, уж простите за клише. А у всякого старого еврея на каждый вопрос четыре разных версии и каждую он может вдумчиво разобрать и оспорить... - пани Платз улыбнулась. - Что там у них с Александром - ни малейшего представления не имею, у меня с господином бургомистром, сами знаете, отношения весьма натянутые. Но, возвращаясь к соломонову молчанию - я бы скорее смотрела в ту сторону, что с убийствами этими что-то не так. Соломон не отвечает на вопросы, связанные с безопасностью города, только тогда, когда есть о чем не переживать, а по-настоящему тревожиться, и когда он знает проблему, но не знает еще, как ее решить.

Звучало безрадостно. Потому как если реб Пробер не знал решения такой вот проблемы - то кто тогда мог его знать?

+3

9

- Я думаю, что до этого не дойдёт, - ответил Филеас и тут-же поправился: - Вернее смею на это надеяться. Виноватые ведь, в некотором смысле, уже выявлены - это те, кто сейчас воюет против коммунистов в рядах так называемого белого движения. Давайте разберёмся: вот у нас есть государство с правителем во главе и есть народ, которого этот правитель не устраивает. Народ обычно очень пассивен и не склонен к организованной борьбе, поэтому революции практически никогда не совершаются снизу. Основная движущая сила - это интеллигенция, та самая прослойка. Все, прошу прощения, профессиональные революционеры - это интеллигенты. И то, что революция произошла - а в нашем случае это безусловный факт - это заслуга интеллигенции. А её результаты и последствия напрямую зависят от степени солидарности интеллигентской прослойки. Гражданская война - результат того, что не все поддерживают свержение прежней власти, но сам факт её свержения говорит о том, что таких всё-таки меньше. Есть, конечно, и другие факторы, много других факторов, классовые интересы и так далее, но это всё-таки основное. И с точки зрения коммунистов - их главный враг это белые контрреволюционеры и те, кто их спонсирует. Собственно и победят красные, в чём я почти не сомневаюсь, именно потому что в их рядах простые трудяги, а не вчерашние ротмистры и жандармы. Те же, кто остался в стороне свары - фактически расписались в своей готовности принять любой исход борьбы. Мы с вами в этом расписались.
Филеас ненадолго замолчал, переводя дух и словно переваривая только что произнесённые слова, вдумываясь в них. Ему вспомнилась найденная среди бумаг открытка с гротескным Сатурном и слова, выведенные на её обороте рукой отца. Эта мысль показалась важной и пан Реверт продолжил, спеша развить её:
- Вы абсолютно правы - наша революция далеко не первая и, скорее всего, не последняя. Как у любого процесса в ней есть свои закономерности, повторяющиеся каждый раз. Одну из них сформулировал великий революционер былых лет: "Революция пожирает своих детей". И это ещё одна причина, по которой, как мне кажется, гражданское население по окончании войны оставят в покое. Им просто будет не до того - будут заняты грызнёй между собой. Конечно, вы можете напомнить мне об инциденте с паном Эрлихом, но, повторюсь, я считаю это следствием общего невроза, вызванного войной. Красные вошли в город, оставленный врагом - само собой им везде мерещатся шпионы и диверсанты. Такое бывало и раньше.
Филеас подумал, что пани Платз он наверное должен казаться безнадёжным оптимистом, однако он действительно верил в то, что говорил. Даже после того небольшого унижения, которое он пережил, когда в музее коммунар отчитывал его как ребёнка. Можно сказать даже вопреки ему. С другой стороны, благодаря этому он мог понять скепсис и недоверие к новой власти, которые слышались в словах Майи. Его не было с ней и Гансом там в комендатуре, но он легко представлял что им пришлось там пережить.
В ответ на реплику о пане Маверике он только скромно покивал, мысленно ругая себя за отсутствие такта. А вот ненавязчивое напоминание об еврействе Соломона натолкнуло его на одну мысль:
- Пани Платз, а вы часом не помните, кем были убитые по национальности?
Он вспомнил время своего обучения в Столице, совпавшее с покушением на Императора. Тогда в прессе (преимущественно правых изданиях) частенько мелькали сообщения о линчевании евреев, а на улицах города можно было встретить патрули, состоящие по большей части из молодых людей с одухотворёнными лицами и нашитыми на одежду волчьими хвостами. Причастность черносотенцев определялось по схожему почерку...
- И ещё кое-что: нет у вас случайно связей в полицейском прозектории? Может быть всё дело даже не в том, кто убит, а как?

Отредактировано Филеас Реверт (26.11.2016 01:40:19)

+3

10

"Мы с вами в этом расписались".
Майя пристально смотрела на пана Реверта и искренне надеялась, что не разучилась еще делать хорошую мину при хорошей же игре, и от ее собеседника укроется тот факт, что от этих слов по ее спине пробежал холодок.
Нервы. Все нервы. Нет в этом факте ничего удивительного, и новостью это тоже не являлось: из врачей и музейных смотрителей революционеров не вылепить. И Майе действительно большей частью было плевать, что за люди стоят у рулей правления и куда именно они пытаются направить несчастный этот пароход со звучным именем "Империя". Дело пассажира - пройти регистрацию на борт, и все тут.
Но что, если... Что, если капитанов перестает устраивать не только курс, но и сами уже пассажиры? Потому что пассажиры многовато болтают и все хотят поглядеть - что же происходит на капитанском мостике. Не надо ходить к гадалке, чтобы понять, что таких пассажиров однажды утром не досчитаются. Вопрос в другом: что станет с теми пассажирами, которые поинтересуются, куда исчезли те, кто плыли в соседней каюте.
Не в этой ли незаинтересованности ты расписываешься, всходя на борт?
- Паранойя - заболевание прогрессирующее... - пробормотала она, впрочем, скорее себе под нос. - Что ж, пан Реверт, в таком случае занимаем зрительские места и готовимся наблюдать шоу. Больше, очевидно, нам делать нечего. Что же до убитых... - она потерла лоб, силясь вспомнить подробности. - нет, ваши опасения я понимаю, можете даже не озвучивать, но среди них только одна еврейка, пани Торн, и то крестилась перед свадьбой, а это двадцать лет назад было. - Майя пожала плечами. - Между ними ничего общего, кроме нашего города. А так как товарищ Пробер молчит, как мышь об крупу, и вправду может быть все, что угодно. Криминал, партизаны... хотя кой черт им надо убивать зеленщика, например, или белошвейку?

Майя хмыкнула и задумалась. Эпитетом "интеллигенция" принято равнять всякого, имеющего высшее образование, однако это равенство себя оправдывает не всегда. Если уж на то пошло дело, то из них двоих пан Реверт был куда большим интеллигентом, поскольку знания истории и ее закономерностей давали ему действительно панорамный взгляд и на происходящее, и на его предпосылки, и на возможные прогнозы. Майя же в основном довольствовалась знанием тех новшеств и наследия, о которых писали медицинские журналы и монографии. И то - последние два года были проблемы даже с этим. В истории она разбиралась слабо, и, как итог, в отличие от смотрителя музея совершенно к произошедшему оказалась не готова и более того - ничегошеньки в нем не понимала. Ну, теперь хоть ясно было, куда в случае чего идти за ответами. Раскладывал по полочкам пан Реверт прекрасно.
- И да, дело может быть в том числе и в способе убийства... А, да в чем угодно. Но Соломон, как мы уже убедились, молчит, как на допросе, а с их прозектором у нас тоже отношения не очень. - она чуть смущенно улыбнулась. - Прошлый главврач его из больницы, простите, выпер за недостаточную квалификацию, а я обратно не взяла, потому как он и впрямь ужасный специалист. Так что, видимо, пока придется нам сидеть на тех информационных хлебе и воде, которые дает нам от щедрот пан Пробер.

Идти и кокетничать ради сведений об усопших с соломоновыми "дуболомами" Майя морально готова не была, да и не факт, что дело бы выгорело.
- Кстати, пан Реверт, вас не затруднит проводить меня до больницы? Звонили, что я опять нужна на ночное дежурство, а мне, сами понимаете, несколько боязно идти одной через ночной город.

+3

11

- Ещё труднее верится, что зеленщик и белошвейка подались в леса к партизанам. Хотя, всякое бывает, конечно, тем более в нынешнее время, - заметил Филеас и тут же задумался, уцепившись за фразу. - На кой чёрт... - негромко пробормотал он себе под нос, а потом осторожно добавил уже громче. - Знаете, а ведь есть и простое объяснение - убийце просто без разницы кого убивать. Может он попросту маньяк сумасшедший.
Такое объяснение пана Реверта устраивало меньше всего, потому что под горячую руку мог попасть любой житель города. Например он. Или Майя. Да вообще кто угодно. Некстати вспомнился пан Арцт. Филеас до сих пор не знал, как относиться к нему после того инцидента семилетней давности. В голове не укладывалось, как жизнь этого человека могла так кардинально измениться за один день. И холодок пробегал по спине от мысли, что никто ничего в сущности не знает, даже сам пан Арцт. А если бывший директор всё-таки знает ("прекрасно знает, во всех подробностях, не так ли?"), но молчит, то каким же чудовищем может на самом деле человек с блестящей, казалось бы, репутацией.

Филеас поёжился и прогнал эти мысли, от них ему становилось дурно. Это были дурные мысли и веяло от них, помимо прочего, соблазном лёгкого решения. Нечто подобное, наверное, помрачало умы и тех самых юнцов, что выходили на улицы резать евреев. Он вновь убедился в своём первоначальном мнении - людям об убийствах лучше не знать - и решил, что на следующем заседании будет всячески отстаивать его.
Впрочем, сколько раз он уже давал себе зарок, а потом сдавался, под напором других голосов?

Просьба пани Платз его не удивила, он даже порадовался, что она попросила сама. В свете последних событий и обсуждений, Филеас и сам хотел предложить ей свою компанию, но смущался чего-то. Не то чтобы такое предложение можно было принять за ухлёстывание, но кто знает, как отреагировала бы Майя со всеми этими слухами, ходившими в городе вокруг её персоны.
- Конечно, пани Платз, - он кивнул и, распахнув перед ней дверь ратуши, сделал приглашающий жест рукой. - Прошу.
Они вышли на улицу. Несмотря на позднее время, было довольно тепло. Последние дни погода стояла хорошая, чему Филеас был рад - прошёл почти месяц с тех пор, как его в последний раз беспокоила нога. Он чувствовал, что сейчас вполне сможет защитить и себя, и свою спутницу, но что будет когда боли вернутся?
Он думал об этом, когда они шли к больнице, неторопливо перекидываясь фразами. А когда прощались, обронил на последок:
- Я пожалуй попробую на днях разговорить Соломона. Сам понимаю - дело практически безнадёжное, но кто знает. Может и выболтнет чего ненароком. Попытка не пытка, во всяком случае.
На самом деле для визита была ещё одна причина - ему нужно было оружие и реб Пробер мог помочь по старой дружбе.
Или нет?

Отредактировано Филеас Реверт (01.12.2016 04:27:12)

+3


Вы здесь » Уездный город N » Сбывшееся » "Кто виноват и что делать"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC